Вера познает свою сущность
Истинная женщина должна быть изящной. Ее движения должны быть мягкими, но точными: ей ничего не стоит на шпильках перебежать через большую лужу по тоненькой дощечке, молочная пенка от каппучино никогда не окажется у нее на носу, а если и окажется, то истинная женщина тут же изысканно промокнет нос салфеткой и так улыбнется краешками идеально накрашенных губ, что у мужчины на другом конце стола сразу же защекочет в носу и возникнет непреодолимое желание жениться.
Но есть и другая женщина. Та, что непременно навернется в лужу, даже если это будет единственная на всю пустыню лужа, невероятным образом образовавшаяся в условиях многовекового пекла. Даже если это будет лужа-мираж – эта, другая, растянется в нее и наглотается песка. Эта, другая, сделает миниатюрный глоток каппучино, а в следующую секунду фыркнет от смеха так, что вновь пришедшие посетители кафе развернутся и уйдут, решив, что здесь только что пеной тушили пожар. Если же ей повезет, – этой, другой женщине, – и молочная пенка окажется лишь у нее на носу, то она даже не заметит этого. Мужчина напротив станет смущен: как сообщить ей тактично, что у нее весь нос в пене?! Он испуганно улыбнется, посмотрит ей прямо в глаза и потрогает несколько раз свой кончик носа указательным пальцем.
- Ага! Би-би! – радостно поддержит его та, другая женщина, и невозмутимо продолжит рассказывать что-то очень важное, да так тихо и нежно, что немолодая раздражительная В Молодости Эстрадная Артистка попросит официанта пересадить ее “подальше от тех двоих” и поближе к кофейной машине в надежде, что звук перемалываемого кофе заглушит для нее звук голоса той, другой.
Клеймо в виде лилии на плече не так страшно для женщины, как ярлык “неуклюжая”. Лилия – это намек на неординарность принимаемых решений и экстравагантный жизненный опыт. Хуже ярлыка “неуклюжая” только ярлычок с порядковым номером на большом пальце ноги, да и тот можно скрыть правильным подбором туфель, в отличие от неуклюжести, которая в ее многообразии форм полностью маскируется только общим параличом.
Нам, неуклюжим, очень трудно живется. Вы думаете, это легко знать, что к твоему приходу в гости готовятся, убирая от греха подальше не только стеклянную посуду, но и вообще дорогие сердцу предметы: книги (“может поджечь”), зажигалки (“спалит квартиру”), кольца (“точно проглотит”), мягкие игрушки (“зальет супом”), электронные записные книжки (“сядет и раздавит”), мягкую мебель (“зальет вином”), кухонный стол (“зацепится за угол и покалечится”) – список можно продолжать бесконечно. Еще неприятнее, когда дверь лифта закрывается, прищемив твой мешок с мусором, и в попытке его освободить ты высыпаешь содержимое мешка на ноги приятно пахнущему Хуго Боссом соседу в костюме-тройке.
И уж совсем неприятно весело сказать:
- Ну чего, поехали, давайте ключ от машины!
И услышать в ответ:
- Ты о чем, Дорофеева?! Ключ у тебя, – и такие, знаете ли, улыбающиеся лица друзей.
У меня?! У меня – где?! У меня ни одного кармана нет, руки – вот! – пустые, не шутите так, я истеричка, отдавайте ключ и поехали! Еще минуту мы: друг по имени Валентин, друг по имени Игорян и я – смотрели друг на друга, пытаясь понять, кто и кому сейчас вешает лапшу на уши. В предыдущий такой вот раз ключ нашелся на дне мусорного ведра, и я до сих пор уверена, что это была такая дружеская шутка.
Посередине Черногории, в городе Цетинье, в ста километрах от того места, где мы снимали дом (в котором нас ждали четыре взрослых человека и один десятимесячный ребенок), я включила самый испепеляющий из всех доступных мне взглядов, которым и сверлила своих улыбающихся друзей, пытаясь понять, в чьем наглом кармане сейчас находится ключ от арендованной машины, припаркованной не самым легитимным образом в историческом центре. Мне было важно знать, на чьей наглой морде зубной пастой будет ночью написано “жопа”. Через пять минут стало понятно, что ключа нет. Быстро прикинув, что последним нашим пристанищем было кафе я рванула туда, в надежде, что он лежит там на столе под салфеткой, или хотя бы валяется под столом, но его там не было, и официанты не видели его. Я вернулась к тому месту, где с относительно недоуменными лицами меня ждали друг Игорян и друг Валентин.
- Вспоминай, – скомандовал друг Игорян, – вспоминай, Дорофеева, где и когда ты видела его в последний раз.
- Живым, – добавил друг Валентин. И вздохнул.
Я и без вас знаю, что надо вспоминать. Я вспоминаю, не мешайте. Мы вышли из машины, и я закрыла ее на ключ – значит, он не внутри. Потом мы ходили, и он был у меня в руках – я всегда ношу ключ в руках, потом мы пошли в кафе, пообедали и вышли оттуда. Раз его там нет, значит, вышли с ключом. Потом… А потом я пошла под куст. Ну да, я пошла под куст. А что делать, если именно в тот момент в исторической столице Черногории отключили воду, закрыв из-за этого все туалеты?! Все туалеты! Я обежала (хотя я уже с трудом могла бегать) несколько кафе, туристических агентств, и даже зашла в Национальный Музей Черногории с вопросом “нельзя ли у вас сходить в туалет?” (и этот вопрос, нерешительно заданный мною в безлюдном зеркальном холле музея, эхом отозвался по всему зданию, наступив на горло моим высокоинтеллигентным представлениям о культуре и воспитании, а крыша Музея от такого вопроса треснула и теперь протекает). Но ответ мне везде был один – нет, извините, нельзя, нет воды.
И тогда я пошла под куст. Любой на моем месте поступил бы также!
Источник: eva.ru
